 |
|
|
 |
Андрей Блудов
|
|
|
 |
Галерея «Боттега» → Андрей Блудов → Раздел статей →
 Вернуться в раздел
Елена Кузьменко об Андрее Блудове
Андрей Блудов ужасно похож на свои картины. Всматриваясь-погружаясь в их мир, полный отрешенных взглядов, песочных часов зияющих чернотой окон, распахнутых книг и рассыпанных знаков, внезапно понимаешь, что главная встреча в этом причудливом саду вечно расходящихся, сходящихся и снова расходящихся тропок — это знакомство с его создателем. Как и в самом Андрее, в загадочном переплетении образов на его полотнах нет ми капли снобизма. Не случайно начал разговор с официального -вы", в конце беседы естественно переходишь на "ТЫ". Наверное, такой икон его территории — тихой уютной мастерской в центре Киева. «Вы шлете, что в этом доме в 1913 году жил Михаил Булгаков? — оживленно и с нескрываемой гордостью говорит художник, которогo явно радует эта мимолетная причастность к одному из киевских мифов. — Когда я впервые зашел сюда, то сразу почувствовал мощный импульс — это мое...»
— Вы всегда доверяете импульсу?
— Я, в принципе, уверен, что человек — в первую очередь, чувственное существо. Разум старается подавлять и подчинять себе наши чувства, хотя чаще всего оказывается в дураках. Потому что руководит людьми все-таки не он, а иные механизмы. В искусстве же жить рационально и вовсе не получается: ведь на самом деле, ты же не сочиняешь, что тебе нарисовать, а как бы улавливаешь это. Иное дело, что я не могу позволить себе быть просто художником. На Западе, где арт- рынок работает как часы, художник должен только писать, и уж это ты обязан делать хорошо. У нас же, готовя выставку, оказываешься в ситуации, где прагматические расчеты преобладают над чувствами, сам вычитываешь буклет, договариваешься об аренде, организовываешь фуршет, приглашаешь прессу. Но зато... только здесь на вернисаже собираются люди, которые тебя кожей чувствуют.
— Художник — это больше ремесло или вдохновение?
— Вдохновение — лишь прекрасный миг. Потому по-настоящему потрясающих полотен не так-то и много. Хотя любое из них что-то меняет в мире. Когда-то у меня над кроватью висела картина «Крест иерофанта» (иерофант- с греческого — «жрец».
— Ред.) — безумно мощная, насыщенная эзотерическими символами. Как только я попытался ее сдвинуть, убрать с глаз долой, у меня чуть не сгорела мастерская. Но профессионал
— это еще и постоянный, ежедневный труд. Это не значит, что в отсутствие вдохновения ты пишешь плохие картины. В конце концов, показатель мастерства — стабильность уровня твоих работ. Не случайно многие художники стараются подпереть себя извне, из социума — обязательствами, заказами, сроками. Я себя так тоже дисциплинирую, потому что иначе погрязаю в праздности. Начинаю бродить по полям, по лесам, по киевским холмам. Кстати, Киев — город, словно созданный для праздности.
— А вообще для человека, на ваш взгляд, какое состояние более естественно — труда или праздности?
— Надо словно раскачивать качели от одного полюса к другому — именно тогда по-настоящему ценишь и труд и праздник. Но цели работа, творчество — не только момент, когда ты стоишь у мольберта. ЖИВОПИСЬ можно сравнить с духовной практикой, к которой, как известно, необходимо готовить тело, мозг, сердце, как некий инструмент, транслятор. Откуда берется живопись? Это твои сны, детские воспоминания, яркие переживания, чувственные впечатления от общения с людьми, услышанной музыки или увиденного рисунка- все сливается, а потом из этой гущи выплывают образы. Персонажи наших полотен загадочны и меланхоличны. Вы такими видите людей или создаете воображаемую реальность!
— Мои персонажи, конечно, нереальные люди. Скорее, мои воплощенные состояния. И лица, и предметы, и ландшафты на них — это образы, составляющие мою картину мира. Как рождается полотно? Сначала создается стихия, мощная цветовая энергетическая среда, которая уже сама по себе чисто эмоционально на тебя воздействует. Потом начинаешь нащупывать в ней некую точку опоры, развивать на холсте историю. Но доминантной является именно стихия, цветовое звучание среды. Живопись подобна божественному акту сотворения мира: универсалии сгущаются в энергетическом потоке, и из них возникают формы — люди, растения, животные... Так и цветовая стихия на полотне вдруг начинает структурироваться, из нее появляется лицо, или лодка, или конь, а потом образ вновь уходит в некий орнамент, растворяется в абстрактной цветовой среде. То есть эта среда рождает образы и тут же их поглощает. У меня была картина «Стреляющая амазонка*. Там мощная экспрессия, сила, напряжение лука — две дуги, распирающие формат, доминирует красный цвет. Л лицо самой героини абсолютно флегматичное. Благодаря этому простому несоответствию повергается здравый смысл. Это и есть самое интересное: когда состояние картины, как маятник, почти достигнув какой-то ясности, вдруг резко отпрянет назад, ускользая от четкого объяснения. Полотно, на мой взгляд, хорошо звучит только тогда, когда его невозможно до конца разгадать.
— Вы и дома разгадываете свои работы?
— Нет, написанная картина, как правило, сразу уходит в мир. Часто еще краска не просохла, а уже звонок, приезжают люди и хватают ее еще горячей. Она точно сама рвется от тебя, как птица. И это правильно. Ты лишь звено в триаде «образ — художник — картина». Причем, если образ пришел к тебе, ты обязан его выпустить на нулю, иначе он грозит взорвать тебя изнутри (депрессии, кстати, случаются, когда вовремя не отдал, профилонил). Это схема отношений художника с миром: нечто пришло к тебе, через тебя проявилось и должно снова уйти. Если мастерская пустая - значит, все нормально, надо работать дальше. Так что пускай уж картина себе где-то гуляет, висит у кого-то в доме, кто-то на нее смотрит — это ее жизнь.
— А вы следите за судьбой своих работ?
— В современном мире это совершенно необходимо: в своих анкетах, vita художник должен указывать, в каких музеях, чьих личных коллекциях пребывают его картины. Возможно, если бы я был свободным человеком, жил, допустим, на наследство и писал только для самого себя, все было бы иначе. Но я участвую в процессе коммуникации: устраиваю выставки, отслеживаю публикации, продаю свои работы.
— Наследство—это меча»?
— Несбыточная мечта о рафинированной среде чистого творчества. Как и мечта дойти до Эльдорадо — страны несметного богатства, где царит беззаботность.
— В небеззаботном мире приходится работать на заказ?
— Карьера художника складывается примерно так: поначалу ты согласен на любую работу, ходишь с альбомчиком фотографий своих картин, уговариваешь посмотреть, а от тебя все отмахиваются. Потом уже приходят к тебе, и ты отбираешь заказы по вкусу. Иногда бывают заказы очень органичные. Недавно, например, коллекционер из Голландии заказала мне картину, только попросила, чтобы она была вытянута по горизонтали и выдержана в холодных токах. Почему нет? Есть у меня и горизонтальные картины, и в холодных тонах но когда требования становятся более жесткими, навязчивыми, их необходимо отметать: клиент не имеет права внедряться в твою живопись. Конечно, если нужны деньги, то привередничать не приходится. Я сам когда-то в Гданьске на панели портреты рисовал. Вот это страшно. Особенно когда тебе говорят, мол, здесь ротик подправьте, а здесь глазик больше сделайте. Заработал, как на сегодня, смешные деньги— 500 долларов. Тогда,»1991 году, они казались целым состоянием.
—Уличные художники считаются низшей кастой?
— Так не стоит говорить. Просто есть художники, которые так зарабатывают. Мне тоже пришлось это попробовать, и я знаю, что зарекаться нельзя. Это черный труд, но и неплохая школа. Рисовать нужно очень быстро, делать портрет максимум за десять минут, к тому же точно попадая в характер.
— А можно ли научить живописи?
— Можно научить приемам. Это все равно, что вокалисту поставить голос Дать понятие о цвете, линии, колорите. После этого можешь делать все что угодно. Почему так скучны многие дипломные работы студентов живописного факультета? Потому что, по старому советскому канону, они думают, что живопись — это рассказ: «Первая Конная» или «Опять двойка*. Ну, раньше красноармейцев рисовали, теперь казаков или библейских героев, но дело ведь не в том, кто изображен, а в том, как. Рассказ — это литература, самое же главное в живописи — композиция. Это и есть ее язык. Я видел древнюю критскую вазу, на ней — погребальный сюжет: несколько вертикальных фигурок и одна — горизонтальная. Минимализм предельный, а выразительность — потрясающая: знобит, когда смотришь. И не надо никакой экспрессии на лицах. Когда я учился, нам давали упражнение: тремя точками передать состояние одиночества, например, или агрессии. Если ты внутренне не переживешь это состояние, то тебе не справиться. Есть притча о том, как монахи выпытывали у отшельника, о чем тот молчит. Он ответил: «Если вы не понимаете моего молчания, то вам не понять и моих слов . Стало быть, если у тебя не хватает средств выразить свое эмоциональное состояние, то не подступайся к холсту, не берись за цвет. Я преподаю живопись на графическом факультете Академии художеств, и четко различаю понятия — учить и навешивать шоры. Ведь школа может и задушить в объятиях. Когда рисует моя семилетняя дочь, я ей завидую: в ее простом рисунке — море радости. Почему дети постоянно бегают, подпрыгивают? Просто они не могут устоять на месте, из них жизнь бьет ключом. Точно так они и рису-
ют. А взрослые дяди пытаются к этому вернуться, берут мажорные краски, пробуют создавать наив. В этом много (нет, не фальши) искусственности. ХОТЯ, конечно, есть гении как Пиросмани, например, на всю жизнь сохранившие детские отношения с миром.
— Какая система взаимоотношений художника и социума кажется вам более справедливой — советская, когда художников содержало общество, или современная, когда они вынуждены обеспечивать себя сами?
— Когда-то Николая Глушенко сказал, что Союз художников — это замечательная система для посредственностей. Но при всех недостатках это была система, которая художника страховала. От чего? Наверное, я покажусь банальным, но еще не было ни одно го художника в мире, даже самого гениального, который бы не переживал кризиса, острого чувства творческой несостоятельности, ощущения, что ты больше никогда ничего не напишешь. Инструмент живописца — это тонкий трансформатор, который преобразует энергии впечатлений в энергии картин. И вдруг он начинает давать сбои. Иногда же невнимание к художникам со стороны государства оборачивается просто недальновидным расточительством. Например, Швейцария в 50 — 60-х была довольно бедной страной, но зато тогда в Альпах любили отдыхать богатые англичане, активно скупавшие картины местных художников. Сейчас швейцарцы кусают локти: в их музеях весь тот период отсутствует. Подобная ситуация сложилась сейчас в Украине. Ведь только кажется, что современным художникам несть числа, а работы их тем временем уплывают, как песок сквозь пальцы. Пройдет какое-то время, и станет ясно, что многого уже не вернуть. Дело, впрочем, не только в деньгах. Как сказал один мой коллега, когда долго находишься в Украине, то смещаются ориентиры. Мы оторваны от мировой артистической среды и, соответственно, признания тоже часто ищем не здесь, а на Запале. У нас ведь до сих пор считается, что художник должен обязательно прославиться и границей, а потом его полюбят на родине. Во всем мире это уже непонятно. В Швейцарии я попросил назвать мне, для ликбеза, имена современных, хотя бы самых известных, швейцарских художников. Моих собеседников этот простой вопрос обескуражил, они не знали, куда определить художника, если у него дом в Швейцарии, живет он по большей части в Италии, выставляется в Англии, а мастерскую имеет во Франции.
— Приступая к новой картине, представляешь ли ты, что в итоге получится?
— У нас с холстом партнерские отношения. И иногда услышать его мешают только собственные штампы, которыми обрастаешь с годами, когда твои приемы начинают повторяться. Когда ты перестаешь рисковать, потому что твоя манера уже узнаваема, а значит, следовать ей коммерчески выгодно. Если с этим не бороться, деградируешь. Чтобы писать свободно, нужно постоянно быть живым, избегать автоматичности. Это, кстати, не только творческая проблема. Когда-то я читал рассказ Марка Захарова о том, как Евгений Леонов вылечил его от профессиональной болезни режиссеров» — всегда управлять процессом. Он просто напомнил Захарову, что нужно чаше вспоминать о самоиронии. Мне этот совет тоже очень пригодился.
— У художников есть профессиональная болезнь?
— Эгоцентризм. Это свойство всех богемных людей. Есть вальяжные. раздутые от своей социальной значимости, есть отрешен ненаркотические художники, но маша общая болезнь заключается в том, что ты со временем сам можешь превратиться в нарисованного персонажа, двигающуюся картинку.
Беседовала Елена КУЗЬМЕНКО
|
|
