Виктория Бурлака о Никите Кадане

Серия «Грибов» Никиты Кадана наталкивает на мысль о новом, специфика понимании красоты. Оно обусловлено не только тем, что современное искусство якобы морально устаревшей эстетической категории «прекрасную программно предпочитает противоположную ей категорию «возвышенный" Серия «Грибов» Никиты Кадана наталкивает на мысль о новом, специфическом понимании красоты. Оно обусловлено не только тем, что современное искусство якобы морально устаревшей эстетической кате «прекрасного» программно предпочитает противоположную ей категории «возвышенного». Художники 2000-х не ищут прекрасного в уродливом, пытаются шокировать зрителя, упорно тыкая его носом в изнанку жизни частности, Кадан настроен созерцательно и исповедует совершенно ин эстетический принцип — принцип «инсайта», магического стоп-кадра, выжидая, когда в рутинном течении вещей возникает сбой, и оно замирает на мгновение, открывая прекрасное, невидимое в повседневности...
Падения башен-близнецов в Нью-Йорке стало рубежом, после которого говорили тогда, мир уже просто не может быть прежним. Эта риторика оказалась пророческой. Само понимание красоты стали связывать с катастрофой — очевидцы взрывов утверждают, что не видели ничего б завораживающего, сравнимого по силе эстетического воздействия. Их «облака» превратились в знаковые изображения, распускающиеся на х то абстрактными узорами, то бутонами цветов, то кардинально изменит наше сознание «грибами». Их изысканные завитки воспринимаются уж< инородные части изображения, галлюцинация, но как необходимая экстремальная орнаментика, смягчающая сухие контуры современного Порой они кажутся метафизическим занавесом, прячущим за собой cyбъект. бытия...
Кадан эксплуатирует «грибы» взрывов как свое узнаваемое «лого», подтверждая стопроцентно позитивное отношение поколения «be happу всему — исключением не является и угроза мировых катаклизмов. «Веселеньким апокалипсисом» окрестили интеллектуалы-постмодернисты «легковесное» искусство 2000-х. И Кадан продолжает упорно работать визуализации этой метафоры. Она иллюстрирует самоощущение человека

живущего в нескончаемом потоке реальных и воображаемых катастроф) бессознательным фоном благополучного существования обывателя от жажда мировой катастрофы, которая «Послезавтра» сметет лица земли привычную рутину и погрузит мир в хаос. Сравнив постфактум разрушений. Торгового центра с типичными сценами фильмов катастроф, психологии к выводу, что реальное зрелище и постановка не отличаются друг от друга И то, и другое напоминает осуществление наяву настойчиво преследуй сознание современного человека «наихудшего» фантазматического сценария...
Художник печалится не о смутных перспективах будущего. Его больше беспокоит то, что образ катастрофы, растиражированный масс-медиа и киноиндустрией, превращается в «пиар для угнетенных» и теряет свой потенциал эстетического воздействия. Космическая панорама мегаполис который окутан атомными облаками, эмансипируется от сходства с газ< снимками. Из плоскости популистского пиара она вновь перемещается пределы чистой красоты. Художник продумывает эффектную живописи катастрофы: напоминающее декоративную лепнину кучевое облако контрастирует с острыми линиями хай-тек архитектуры, тает в голубом утреннем тумане и первых лучах солнца. Этот туман «меланхоличен как ностальгия революционера, который верил в то, что все будет по-другому но, оглянувшись вокруг, понял, что все осталось по-прежнему». Гиперэстетизм подобного толка уже не воспринимается как нигилистичный выпад. Наивно было бы полагать, что сегодня кого-то можно эпатированый впечатляющей эстетической избыточностью картины крушения мира — собственно говоря, стремится тот же мейнстримный кинематограф. Художник напротив, совершает этический жест, открывая «подлинное лицо красочно оно напоминает и фантастические дигитальные пейзажи, и пришедший старой живописи образ «небесного Иерусалима»...

Нет сообщений