МЕЖДУ КНИГОЙ И ПУСТЫНЕЙ: В МАСТЕРСКОЙ МАТВЕЯ ВАЙСБЕРГА

...где все, как у настоящего автора — худ-беспорядок и арт-вихорь (разумеется, без мрака — но о том после). Это у соседей — кстати, также отличнейших мастеров кисти — щегольские двери на кнопочках, броня, от военных действий. Здесь — кажись, никогда не закрывается. Внутренняя сторона ее покрыта ценными граффити Нового Времени — вроде «Я у Шерика. Щасвернус» (в дополнение — стих Брехта, максима Мальро). Этаж, кстати, самый что ни на есть магический: седьмой. Пока поднимешься, потом умоешься. Но владелец местоположением доволен: ежедневная «зарядка для хвоста» обеспечена. А какие холмы! какие дали!., (видимые из окна, впрочем, в диагональном ракурсе; в окна мастерской упирается общежитие работниц повышения какой-то квалификации). Итак, Лукьяновка — край художников и ведьм. Одни поиспарились (ой ли?), другие, то есть первые, живут и здравствуют. Кто на студенческих, кто на вольных хлебах.
Здесь бы соблазнительно разразиться географическим экзерсисом по поводу нашего героя — мол, вначале учился, теперь здесь же и творит — и ведает, что творит. (Для справки: в конце 1990-х общежитие КГХИ, 69/71, уступило треть своих пространств под вольные мастерские, собственно, за счет Консерватории, съехавшей в неведомые дали). Однако это было бы непростительной натяжкой: Матвей Вайсберг — потомственный киевлянин, учившийся вовсе не в Художественном, а в Полиграфическом институте. Говорит, родители были довольны: сын получит здесь крепкую профессию. Но до того все было, «как у людей»: книги запоем и шалости РХШ — Республиканской Художественной Школы, чье название в Киеве произносят со смачным, подхаркивающим придыханием: эрхаэшша-а... Запомнилась она ему как «островок свободы», где даже в клозете можно было встретить запечатленную на стене остроту: «Сеня! не стриги все, что растет» (пожелание завучу, отличившемуся особо рьяным отношением к длине волос своих вольнолюбивых подопечных).
Даже в этом детском воспоминании Вайсберга сквозит невольное уважение к написанному слову. От себя лично добавлю: за что люблю мастерские художников, так это за те книги, которые там лежат. Ведь книг случайных там просто не бывает; уж если попала, голубушка, в эту сеть — значит, «крупная рыба», не детектив какой-нибудь. Конкретно у Матвея: Тора, Книга Иова — но также пачка недорогих альбомов классиков живописи, журнал с интервью, которым недоволен, и охапка «Autumn Charity Ball», каталогов, о которых почти забыл. А еще: семейная библиотека, собранная на протяжении трех поколений; Тит Ливий и «Песнь о Роланде», проглоченные в детстве; современные тома по физике и кибернетике, читаемые автором урывками, хотя нередко он может позаимствовать оттуда весьма занятный слоган, как-то «слабый антропный принцип» (пригодилось для названия выставки в «Карасе»). Библия, наконец. Библия, в первую очередь. Библия, отец его всю жизнь мечтал иметь ее в своем пользовании. Сын
— досконально прочитать, что удалось довольно поздно — и не совсем так, как хотелось бы, то есть в переводе. Пока. Недостаток буквализма в творчестве дал пышные компенсаторские всходы, богатые урожаи интерпретаций, целые живописные серии, созданные по мотивам Книги; если вы не забыли, именно так переводится слово Библия. По «Семи дням Творения», в 1999-м (для чего композиционная схема была взята из т. наз. «сараевской агады» XVI в. — рукописи, на самом деле, иллюминированной испанскими, а не балканскими евреями), по той же Книге Иова, чуть позже (в технике монотипии). О чем сам Вайсберг сообщает с мягким юморком: «В определенный момент каждый из нас примеряет на себя роль Иова... может, это и неправильно», и дополняет это историей в духе Хорхе-Луиса Павича: вез экземпляр ее в Швейцарию, да в вагоне и забыл. «Вот и курсирует он между Женевой и Цюрихом», улыбается в бороду автор.
Только не подумайте, Бога ради, будто наш художник — из числа книжников. (Нет, он просто искренне любит книги). Тем более, что творчество его, как мои коллеги говорят — по всякому поводу, но только не этому — «насквозь пронизано литературой». (Да нет, оно просто отталкивается от некоторых литературных первоисточников
— но отнюдь ими не объясняемо, при всей их значимости, часто превосходящей удельный вес любого автора, не только Вайсберга). Должен вас заверить: мало у кого в Киеве, на Украине и в мире я видел столь чувственную, суггестивную живопись. И человек он сам по себе очень чувственный, живой, и творческая биография его вовсе не сводима к сумме прочитанных фолиантов. (Например, любит он посещать зоопарк, белесыми, нервными сгустками рисуя лебедей, тигров, ослов — а более всего бегемотов, не менее 15-ти раз). И картины свои он пишет не внимая чтению римских классиков, как Рубенс, а под «sound of music»: Бах, Шопен, армянский дудук. И для внутреннего формирования его не менее умных, хороших книжек значили путешествия по миру, особенно поездка в Израиль — и опыт работы уличным художником на заре перестройки.
К сему предыстория: упертый книгочей, выучившийся на искусного иллюминатора, собственно книжным оформлением брезгал. Не то, что бы из предубеждения (хотя по младости ответил дерзко в ответ на выгодную пропозицию, именитому театроведу: С Чеховым у меня проблемы... так ведь все равно издали, много лет спустя), а по судьбе. Вряд ли могли вызвать энтузиазм у художника темы для научно-популярных брошюр вроде: рассеянный склероз или профилактика ревматизма. А ведь с них-то и начинал! — Здесь бы и вспомнить к месту, что нет плохих дебютов, а есть квелые дебютанты, что, разумеется, к герою нашего очерка никак не относится. (Так ведь и Кабаков начинал с детских книжек, о которых сегодня никто почти не вспоминает). В этом абзаце — конец счастливый: судьба буквально вынесла художника на благодатное поле любомудрия, дав ему возможность приобщиться к Ортеге, Кьеркегору, Густаву-Карлу Юнгу. В последнем случае важен не только алый зверь на супере, воспроизведение картины «Сон», но и тисненая циклопическая кладка на самой обложке, предваряющая восприятие психоналитических этюдов — и современной живописи, с нею перекликающейся.
А ведь и такое было: брусчатка летней, прокаленной солнцем Одессы, где в охотку писал портреты прохожих (расплачивались «по демократическому принципу»: если понравилось; нет — работа остается у художника), но немедленно бросал начатое, заслышав манящую музыку в городском саду. «Вот мои университеты», говорит Вайсберг, вспоминая свои «бродячие сезоны», как правило, у моря не завершающиеся, а приводящие автора, в шумной компании единомышленников, чьи кликухи сегодня звучат как имена персонажей романа Булгакова, то в хладный Таллинн, то в Москву, согретую временно-выставочным присутствием Шагала. Несколько лет спустя рисовал в Трубе — так называют аборигены наш подземный, прокуренный Монмартр, крышей которому служит Майдан. «А потом все стало умирать». И когда в году 1996-м, на День города — ровно «десять лет спустя» своего одесского визита чуть постаревший Вайсберг рискнул повесить свои работы на каком-то заборе Андреевского спуска, его окликнул галерист-доброхот: «Все! ты не имеешь права этим заниматься!». — «И он оказался прав», — грустно резюмирует автор, И пришло к нему другое: «тот летний... палестинский полдень, когда небо, словно пресыщенное кобальтом, бирюзой, ультрамарином, веет вокруг себя еле заметной мерцающей серой пленкой, и бездна небесной линзы углубляется к параболам космического обрыва, к открытости стратосферного фиолета...» (Ешкилев, «Пафос»). Другое небо, другие камни, другая жизнь. То, что в другой части земного шара назвали бы булыжником, здесь — полномочный обломок земного шара. Ба: малолетний племяш, брат-сват тех самых скал, у подножия которых он и находится, сохраняя общие очертание и морщинную структуру «большого образца», но также величие первых дней творения. Библия, наверное, нигде не могла быть написана, кроме Израиля, где планетарность не успела рассосаться кровью почвы, а зримо выступает наружу (особенно в пустыне). А откуда бы еще вылились ветхозаветные строки: «Пар подымался с земли и орошал лицо земли», как не из этих родников? — А таковых строк в Книге немало.
Их и вспоминаешь, глядя на картины Вайсберга, созданные за последнее пятилетие. Ну, и, ясное дело, сам Израиль, в котором я разминулся с художником на каких-то полгода, а сейчас выяснил, что ступал ему шаг в шаг. И думал почти о том же, но художник — делал. Правда, лишь вернувшись домой — здесь же лишь изумлялся шальным совпадениям, нечаянным, чуть задуманным встречам («понимаешь, что с желаниями надо быть осторожным — как-никак, Канцелярия близко...»). Что-то пробовал снимать, а на фото получались унылые симулякры. Уже в Киеве развернулся, написал на одном дыхании. Собственно, и его «Иудейская пустыня» (кстати, ее узрел из окна университетской столовой, и «так проняло, что по три-четыре раза в день смотреть ходил»), и «Семь дней», повествуют об одном и том же. О географии, превращающейся в теогонию. О теогонии, приобретающей геометрико-географическую конфигурацию. («Иду отделять землю от тверди», сказал жене, отправляясь в мастерскую для работы над серией — какой, угадайте? С оговоркой годится для обеих).
В одном случае — сонное марево, в котором постепенно проклевывается мировой зародыш, земля бредит потрясениями, исступленными миражами. В другом все формы уже налицо, но процесс созидания еще не завершен. Нарастающее возмущение мазков в беспредметности прямоугольника холста. Нескрываемая борьба между овалом и шаром за сферы влияния на прямоугольнике ином. Горизонталь — вертикаль, равно чуждые флегме. Имитация одноцветности (не сразу разразиться розовому небосклону рыже-зелеными грозами). Установившаяся полихромия, нервная гармония синего, черного, золотого (а в фактуре — манерные узоры провинциальной сецессии, отпечатки обойной пленки с Сенного рынка, купленной на вес). Чего здесь нет, однако? Правильно, бездн небытия. В 2001-м, после обеих серий, по ошибке выкачал Вайсберг из Сети «Dance macabre» Гольбейна. А потом увлекся им, создав совершенно оригинальную вариацию на заданную тему. Аж до пятидесяти работ расстарался, сплетая нежно-голубое с лиловато-песочным. Да так, что уже и не отыщешь Гольбейна в Вайсберге, пожрал старика целиком. Разгадка проста: «Смерть куда-то девалась... С ней плясать неохота».

Нет сообщений